9 vrata

Умерла вдова Григория Померанца, поэтесса Зинаида Миркина

21 сентября в Москве на 93-м году жизни умерла Зинаида Миркина, русский поэт, переводчик, исследователь и эссеист. Об этом на своей странице в сети Facebook сообщил священник Сергей Круглов. Зинаида Миркина родилась в семье инженера Александра Ароновича Миркина и экономиста Александры Авелевны Миркиной. Дед, Арон Менделевич Миркин, был часовщиком в Санкт-Петербурге. С 1943 по 1948 г. училась на филологическом факультете Московского университета, где защитила дипломную работу, но не смогла сдать госэкзамены, так как тяжелая болезнь приковала ее на пять лет к постели. С середины 1950-х начала переводить; наиболее заметные работы: переводы суфийской лирики, произведения Рабиндраната Тагора, Райнера Мария Рильке. Интенсивно печататься стала лишь с начала 1990-х: вышли три сборника стихов, роман "Летний сад", сказки, философские монографии и несколько сборников эссе. С 1988 года участвовала в объединении духовных поэтов «Имени Твоему». В 1995 году вышла книга «Великие религии мира», написанная Зинаидой Миркиной совместно с мужем, философом Григорием Померанцем.



Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

p

"Степной король Лир" Ивана Тургенева.

"Прощаясь с матушкой, он странным образом поглядывал на неё: задумчиво и вопросительно... и вдруг, быстрым движением, выхватив из кармана том "Покоящегося трудолюбца", сунул его матушке в руки.
— Что такое? — спросила она.
— Прочтите... вот тут, — торопливо промолвил он, — где уголок загнут, о смерти. Сдаётся мне, что больно хорошо сказано, а понять никак не могу. Не растолкуете ли вы мне, благодетельница? Я вот вернусь, а вы мне растолкуете.
С этими словами Мартын Петрович вышел.
— Неладно! эх, неладно! — заметила матушка, как только он скрылся за дверью, и принялась за "Трудолюбца".
На странице, отмеченной Харловым, стояли следующие слова:
"Смерть есть важная и великая работа натуры. Она не что иное, как то, что дух, понеже есть легче, тоньше и гораздо проницательнее тех стихий, коим отдан был под власть, но и самой электрической силой, то он химическим образом чистится и стремится до тех пор, пока не ощутит равно духовного себе места..." и т.д.
Матушка прочла этот пассажик раза два, воскликнула: "Тьфу — и бросила книгу в сторону".

О какой бы трагической истории не рассказывал Тургенев, в его повествовании неизменно проявляется его добродушная ирония. Он, кажется, то и дело улыбается в тексте. Смеётся. А то и хохочет.
ТАКОЕ ему, конечно, в ту "серьёзную эпоху" не прощали: ни Добролюбов с Некрасовым, ни — с другой стороны — Лев Толстой с Фетом.
Ирония Тургенева импонировала Набокову. Юмористические пассажи Набокова схожи с тургеневскими.
"Степной король Лир" — повесть о гиганте-помещике, решившем ближе к старости ни с того ни с сего разделить своё имение на две части и отдать их во владение своим дочерям.
Его поступок показался всем загадочным до нелепости, даже рассказчик истории "пожимает плечами" в недоумении, но, видимо, что—то грызло изнутри великана и силача Харлова, беспокоило-томило сомнение. Такое сомнение, о котором упоминает Фридрих Ницше в одной из своих книг. Человек, дабы полностью удостовериться в любви в своих ближних, бывает, идёт на крайний шаг, очень рискованный, после которого никаких сомнений ни в чём не остаётся...
По названию повести читатель догадывается, что решение помещика отдать всё своё имущество дочерям оборачивается катастрофой.
Весьма колоритное — особо подчеркну — произведение.
Прототип благодетельницы Харлова — мать писателя, властительная особа, не терпевшая "оригиналов" и "оригинальничанья".

Средняя школа фальсификаций

Российская школа путинской поры - это школа фальсификаций, пропаганды и лжи. Главы почти всех избирательных участков - руководители школ. Завучи и учителя входят в состав комиссий. Они в ночь выборов варят нужный властям отвар. А утром лицемерно учат детей "житьпосовести"

***
Заместитель председателя Центральной избирательной комиссии России Николай Булаев призвал кандидатов на пост губернатора Приморья отозвать поданные ими заявления в правоохранительные органы в отношении председателей участковых комиссий (УИК), работавших на выборах губернатора Приморского края.


"Я позволю себе назвать профессии людей, которые возглавляли эти участки (19 участков, результаты голосования на которых признаны недействительными - прим. ТАСС), - замдиректора школы, воспитатель детского сада, заведующий домом культуры, заведующий учреждением культуры, учитель русского языка, ОБЖ, биологии, секретарь ученой части, директор дома творчества, директор школы. Уважаемые господа кандидаты, у вас есть совесть? Вы подали на этих людей заявления в правоохранительную систему, я вас призываю - отзовите свои заявления - эти люди ни в чем не виноваты", - сказал он.
https://tass.ru/politika/5580909



То есть преступление совершено. Оно признано. Но не то что заказчика (губернатора), а даже стрелочников наказывать низзя! Они же преступали в правильную сторону!
p

"Джен Эйр" Кэри Фукунаги.



Где-то на 4-й или 5-й день после наступления Нового года граждане России "с глазами кроликов" постепенно приходят в себя, и телевидение радует их старыми фильмами в "викторианском стиле": усталым домохозяйкам (пока домохозяины ещё не совсем оклемались и потому не дорвались до экрана телевизора) показывают "Гордость и предубеждение", "Джен Эйр", какое-нибудь "Аббатство Даунтон". И зрительницы с удовольствием в какой-нибудь 5-й (или в 25-й) раз окунаются в жизнь старинной Британии.
Признаться, я и сам смотрел эти картины (со своими подружками), но сейчас что-то не тянет: ни в новогодние дни, ни в какие другие, когда хочется, к примеру, спрятаться от осеннего сырого вечера в какой-нибудь тёплый угол с глинтвейном и хорошей сигарой (нет, лучше без сигары и не с бутылкой глинтвейна, а с двумя бутылками виски) и смотреть что-нибудь романтическое в обнимку с романтической дамой.
Камин потрескивает, алкоголь разливается теплом по всему телу, пальцы чувствуют, как бьётся романтическое сердце романтической дамы, когда героиня фильма целуется со своим кавалером...
Они ведь, наши возлюбленные, ставят себя на место этих английских героинь и сравнивают себя с ними; да и нас, мужчин, — годимся ли мы в мистеры Рочестеры.
Нет, я всё-таки не поклонник таких фильмов и таких книг, тем более в последнее время ничего толкового не сняли. Удачная экранизация — редкость, увы!
Каково же было моё удивление, когда я наткнулся на экранизацию "Джен Эйр", сделанную теперь уже известным на сегодняшний день молодым режиссёром Кэри Фукунагой (он режиссёр ставшего сразу же "культовым" сериала "Настоящий детектив" с Мэтью МакКонахи и Вуди Харрельсеном).
Фильм вышел в прокат семь лет назад, а я где-то пропадал в притонах (ну, я тут малость преувеличиваю), поэтому картина незаметно прошла мимо меня, как привидение из страны счастья.
Я видел старый английский сериал "Джен Эйр", и с любопытством начал смотреть, какова будет в роли скромненькой, но твердой духом, гувернантки Миа Васиковска. Мистера Рочестера сыграл мой любимый актёр Майкл Фассбендер.
Кэри Фукунага не только привлёк к работе первоклассных актёров (например, в роли второго плана сыграла Джуди Денч), он действительно — сомневаться тут не приходится — порадовал поклонников всемирно известного романа Шарлотты Бронте: никаких излишеств, идеальная игра актёров, красивый пейзаж, ничего вычурного и нелепого, так же сопереживаешь героям, как если бы не знал, чем закончится история.
В общем, красивый фильм — как раз для просмотра со своей любимой (любимым) на 4-й похмельный день Нового года.

p

"Несчастная" Ивана Тургенева.

"Игра Сусанны меня поразила несказанно: я не ожидал такой силы, такого огня, такого смелого размаха. С самых первых тактов стремительно-страстного allegro, нача'ла сонаты, я почувствовал то оцепенение, тот холод и сладкий ужас восторга, которые мгновенно охватывают душу, когда в неё неожиданным налётом вторгается красота. Я не пошевельнулся ни одним членом до самого конца; я всё хотел и не смел вздохнуть.
Мне пришлось сидеть сзади Сусанны, её лица я не мог видеть; я видел только, как её тёмные длинные волосы изредка прыгали и бились по плечам, как порывисто покачивался её стан и как её тонкие руки и обнажённые локти двигались быстро и угловато. Последние отзвучия замерли. Я вздохнул наконец. Сусанна продолжала сидеть перед фортепиано".

"Ася", "Вешние воды", "Первая любовь"... "Несчастная"...
Такое множество разнообразнейших женских образов, что удивляешься возникновению глуповатого выражения "тургеневские девушки". Вот не вошли же в обиход "бунинские девушки", или "набоковские девушки", или, "пушкинские красавицы", или "шолоховские бабы" (а впрочем, "шолоховские бабы" — отличная находка для писателя; можно написать так: МЫ ЕХАЛИ ПО ХУТОРУ НА МЕРИНЕ, У ПЛЕТНЯ СТОЯЛА ШОЛОХОВСКАЯ БАБА И, ЛУКАВО ПРИЩУРИВШИСЬ, ГЛЯДЕЛА НА МОЕГО ТОВАРИЩА, СИДЕВШЕГО ЗА РУЛЁМ). Почему вдруг решили, что у "тургеневских девушек" существует что-то общее, что объединяет их в одну группу, непонятно.
В общем, выражение "тургеневские девушки" лучше не употреблять, иначе можно попасть впросак ("а какую тургеневскую девушку вы имеете в виду, сравнивая эту вульгарную дамочку с тургеневской девушкой?").
Сусанна из повести "Несчастная" (1869) совсем не похожа на героинь других повестей, названных мною выше. Это изначально трагическая персона, с неудавшейся, неладной жизнью. Есть такие люди, чья жизнь с самого их появления на свет есть череда нескончаемых страданий, мук, унижений, причём эти люди обладают внешней красотой и богатым внутренним миром (вообще же, люди, рано познавшие страдание, они как-то глубже что ли обычных людей, но это, конечно, не всегда), поэтому, казалось бы, нет особой причины для их "стигматизации".
Сусанна — незаконнорождённая дочь богатого русского помещика ("вольтерьянца"), обречённая быть НЕСЧАСТНОЙ.
"Несчастная" великолепно написана, повесть очень понравилась известным французским писателям, современникам Тургенева (Флоберу, Мериме, Мопассан назвал "Несчастную" шедевром).
Очень острая драма, ставящая в тупик вдумчивого читателя (что необходимо было делать Сузанне, чтобы выйти из "порочного круга"?).
Она могла "продать своё тело", тем самым обретя относительную свободу и внешнее благополучие (как часто поступают женщины в трудных обстоятельствах), но эта мысль ничего, кроме отвращения, у неё не вызывала.
Аналогичная проблема стояла перед героиней Достоевского "Кроткая".
Тургенев убедителен в описании психологических реакций героев повести, что делает их живыми. А живым персонажам невозможно не сочувствовать.
p

"Собака" Ивана Тургенева.

Писательство — это что-то навроде колдовства. Что-то "противоестественное" в хорошем смысле этого слова. Научиться этому невозможно, как невозможно научиться колдовству. Это — колдовской дар. Демоническое, слишком демоническое.
Можно научиться копировать тексты, но писать самому...
Писать собственной кровью...
Писать собственным духом...
Кто из современных писателей может перещеголять своим мастерством Гоголя?
Ведь рядом никто не стоит.
Потому мы снова и снова возвращаемся к "Шинели", "Носу", "Мёртвым душам". Читаем и получаем настоящее эстетическое наслаждение.
Скажут, с Гоголем вообще никто не сравнится, даже Пушкин.
Но нет, отвечу я. Были писатели, которые писали с таким же колдовским мастерством, какой был у Гоголя.
Были... Сейчас таких, увы, нет.

"Я подождал маленько и тоже погасил свечку. И представьте: не успел я подумать, что, мол, теперь, какой карамболь произойдёт? как завозилась моя голубушка. Да мало что завозилась: из-под кровати вылезла, через комнату пошла, когтями по полу стучит, ушами мотает, да вдруг как толкнёт самый стул, что возле Василия Васильевичевой кровати!"Порфирий Капитоныч, — говорит тот, и таким, знаете, равнодушным голосом, — а я и не знал, что ты собаку приобрёл. Какая она, легавая, что ли?" — "У меня, говорю, собаки никакой нет и не бывало никогда!" — Как нет? а это что?" — Что ЭТО? — говорю я, — а вот зажги свечку, так сам узнаешь". — "Это не собака?" — "Нет". Повернулся Василий Васильевич на постели. "Да ты шутишь, чёрт?" — "Нет, не шучу". Слышу я: он чёрк, чёрк спичкой, а та-то, та-то всё не унимается, бок себе чешет. Загорелся огонёк... и баста! След простыл! Глядит на меня меня Василий Васильевич — и я на него гляжу. "Это, говорит, что за фокус?" — "А это, — говорю я, — такой фокус, что посади ты с одной стороны самого Сократа, а с другой Фридриха Великого, так и те ничего не разберут". И тут же я ему всё в подробности рассказал. Как вскочит мой Василий Васильевич! Словно обожжённый! В сапоги-то никак не попадёт. "Лошадей! — кричит, — лошадей!"

"Собака" — horror от Ивана Тургенева, написанный языком ироничного рассказчика. Юнгенианская история о призрачном псе, который спасает одного ничем не примечательного господина.
Тургенев любил страшные истории ("Бежин луг", "Рассказ отца Алексея", "Стучит"), а также он любил хорошую, удачную шутку. В "Собаке" писатель воссоединяет в одно страшное и ироничное, и в итоге получается прекрасный текст, соперничающий по мастерству с Гоголем.
Остаётся добавить, что история собаки — реальная история.
p

365

Густая темень в саду, густая и холодная. Лето пролетело. Ох, быстро...
В комнате моей уют сладко околдовывает тело. Обнимает, кажется, да прижимается, как любовница.
Головокружение. Огоньки в глазах, как звёзды в полуночном небе, кружащиеся вместе с твоим круговым движением.
Пытаюсь читать.
Читать есть что в домашней библиотеке, но хочется найти НОВОЕ ИМЯ, хочется найти нового друга. Ищу в Сети. Не нахожу. Всё не то.
Начал читать "Петровы в гриппе и вокруг него" Алексея Сальника. Читается легко, но меня потрясает язык, такой плебейский что ли... Ну, байки рассказывать это одно, а иметь отношение к ЛИТЕРАТУРЕ — это другое. Бросил. Но совсем не потому, что скучно и совсем уж плохо. Это ж не макулатура вроде Эльчина Сафарли (или как его там зовут) или Татьяны Устиновой (я даже, признаться, в руки не брал их книг, разве что "по делу", когда работал в конце прошлого года на складе ЭКСМО). Но после Тургегева и Набокова современная проза вызывает недоумение ("чёрт знает что! как можно так писать!").
Нет, не могу читать со смартфона.
Надо купить живую книгу, живой текст.
По той же причине откладываю чтение "Это я, Эдичка" Лимонова. Книга довольно симпатичная. Пусть автор совсем уж мне не симпатичен.
Вспоминаю наше короткое общение зимой этого года. Не было в нём ничего радикального. Может, возраст? Не думаю. Всё дело в идеях, во власти которых пылает его сердце. Скучные идейки для недалёких типов.
Но книгу надо приобрести — чтобы дочитать... Или так дочитать?..
Но Лимонов тоже не то. Тем более, помня, какой он написал на днях текст в защиту Путина, мне хочется плеваться. Вот тебе и "радикал"! Борец с буржуазией и спецслужбами...
Как можно докатиться до такого?!.
Нет интересных молодых писателей...
Где они???
Существуют ли они?.
Может, меланхолично мерцают где-нибудь в подполье...
berlin

Борис Соколов // "День", 5 сентября 2018 года

Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ


Черные журавли над Москвой

Книга Владимира Сорокина «Белый квадрат», только что вышедшая в московском издательстве Corpus, формально представляет собой сборник рассказов.

Но фактически она является целостным подразделением, объединенным общей мотивной структурой, как ранее «Пир» и «Сахарный Кремль». Объединяет рассказы сборника мотивы, связанные с авангардной живописью. Название книги — очевидное противопоставление «Черному квадрату» Малевича. А «Белому квадрату», в свою очередь, противостоит «Красная пирамида», точнее «пирамида красного рева». Здесь видится пародия извечное противостояние красных и белых в российской истории. «Пирамида красного рева» имеет своим основанием всю Красную площадь, но увидеть ее можно только в измененном состоянии сознания, в другой реальности. Она заражает людей красным ревом, чтобы нарушить внутренний строй человека, чтобы «человек перестал быть человеком». Коммунизм же — «это не светлое будущее, а красный рев сегодняшнего дня».

А вот как видится красная пирамида герою перед самой смертью: «Пирамида вибрировала, испуская красный рев. Он исходил из нее волнами, затопляя все вокруг, как цунами, уходя далеко за горизонт, во все стороны света. Люди были затоплены красным ревом. Они барахтались в нем. Идущие, едущие, стоящие, сидящие, спящие, мужчины, старики, женщины, дети. Красный рев накрывал их всех. Он яростно бил бил красной волной в каждого человека». Россияне оказываются отравлены красным ревом на века.

В рассказе «Ржавая девушка», используя идею Железного Дровосека из сказки Фрэнка Баума, Сорокин пародийно иллюстрируют ту мысль, что нынешние мигранты из стран Ближнего Востока и Африки дадут своеобразную «смазку» европейцам, особенно представителям беднейших слоев населения. В «Белом квадрате», посвященном режиссеру Кириллу Серебренникову, Сорокин, в привычной для себя абсурдистской манере, показывает, как все в России, включая искусство, историю и политику, превращается в банальное телешоу и не выходит за пределы столичной тусовки (сразу вспоминается опереточная оппозиционность Ксюши Собчак), не желающей иметь ничего общего с «нищебродами» из остальной России, не живущими, а выживающими. Шкура же популярного ведущего, которую содрали гости из-за передоза, годится разве только на то, чтобы, вместо бараньей кишки, делать понаваристее щи для российских бедняков, торгующих у храма фальшивым медом. А завершается шоу все на той же Красной площади, где «на Мавзолее Ленина стоят зооморфы в светлых летних костюмах с головами крокодилов, гиен и носорогов», принимающие парад зэков с тачками, радостно поющими: «Этот день побе-е-е-еды!»

А в рассказе «Ноготь», посвященном эпатажному режиссеру Константину Богомолову, характерное для того обращение к теме телесного низа взрывает мирно протекающую вечеринку друзей и приводит к смертоубийственной драке всех против всех, в которой, как на Руси водится, до смерти убивают именно евреев (если перевести в пристойную форму известный в России лозунг). А русских уже грозятся свести к ногтю приезжие с Кавказа. Кстати сказать, действие у Сорокина, снабженное узнаваемыми деталями, развивается так, что порой читателю затруднительно определить, происходит ли оно в советской России или уже в постсоветской.

И еще у героев Сорокина растет черная башня страха — это уже в рассказе «Фиолетовые лебеди». Он начинается, как стихотворение в футуристической манере и фиксирует признаки грядущего пришествия сатаны, а затем переходит в традиционную сорокинскую прозу, в полилог «Очереди», чтобы завершиться повествованием в стиле русской классики, взрываемом фантастическими происшествиями. Вот как передаются апокалиптические слухи, навеянные известным полетом Путина с журавлями: «Сорок восемь черных журавлей. Поднялись. Вокруг Кремля три круга сделали... Оборотился журавлем. — Черные маги... — Гноем африканским обмазались. — Весь ближний круг. — Улетели, нах?! — И патриарх с ними. — А нам крылом памахалы... — На Якиманке зажарили на вертеле архиерея, натопили из него сала, налили свечей. И служат черную мессу... — Чечены с китайцами. Новый договор! Подписан. Русской кровью... — Недаром он тогда с журавлями летал...»

А летят президент, патриарх и ближний круг на свидание со всевидящим и чудотворным старцем Панкратием, который с помощью собственного дерьма постепенно замуровывает себя в своей келье (очень похоже на нынешнюю «блестящую изоляцию» России). Туда же, к келье старца на далеком юге, стекаются и вполне узнаваемые представители российской общественности. Вот как, например, представитель СРИ (Союза русских искусств), в карминовом сари и с медалью «За оборону Донбасса» возглашает основной принцип функционирования российской государственности: «Мы можем, мы должны обо всем говорить, а не шептаться по углам, как либеральная плесень, говорить ежедневно, еженощно, каждый час, каждую минуту, каждую секунду, чтобы понять, в какой великой стране мы живем и как много мы можем вместе, как много у нас впереди, какой у нас прекрасный президент, какие замечательные воины, генералы, старцы и святые, отцы, матери, братья, жены, дети, мы все преодолеем, все решим, только если будем говорить, говорить и говорить!» А еще в российском государстве «все — как бы. Как бы покой, как бы воля, как бы закон, как бы порядок, как бы царь, как бы бояре, как бы холопья, как бы дворяне, как бы церковь, как бы детский сад, как бы школа, как бы парламент, как бы суд, как бы больница, как бы мясо, как бы самолет, как бы водка, как бы бизнес, как бы машина, как бы завод, как бы дороги, как бы кладбища, как бы пенсия, как бы сыр, как бы мир, как бы война, как бы мать родна».

А помощь старца, который, однако, никого из первых лиц государства не принимает, понадобилась в связи с совершенно неординарной ситуацией. Помните, как в булгаковской «Белой гвардии» Шполянский засахаривал гетманские броневики. А в «Фиолетовых лебедях» в сахарные головки превращают термоядерные боеголовки российских стратегических ракет с говорящим именем «Сатана» эти самые лебеди. Смертоносные боеголовки — единственное настоящее, что есть у России: «Если и это станет как бы, тогда здесь не будет вообще ничего. Будет большое пустое место». И единственное спасительное для России, что подсказывает старец единственному клерку, которого он принял, это сон. Россия привыкла впадать в спячку и так переживать все неприятности. И в рассказе не поймешь, где кончается сон и начинается явь.

Не обойдена в сборнике и чекистская тема. В рассказе «День чекиста» два ветерана органов, отмечая профессиональный праздник русской водкой и русской закуской, поочередно надевая на себя шинель госбезопасности (чем не гоголевская шинель!), вспоминают славные дела минувших дней, вроде расстрелов, арестов, фальсификаций следственных дел, голодомора, депортаций, пыток, которые переходят потом в чисто сорокинское — пить через соломинку кровь монархистов и жарить на постном масле мозги великих князей. При этом рассказчики рефреном повторяют: «И не стыдно тебе? — Нет». А затем в воспоминаниях всплывает подслушанная одним из собеседников сцена в пионерлагере, как в правление Андропова тесно связанный с КГБ старший пионервожатый с революционным именем Марат подвергает мучительному анальному сексу пионервожатую Сашу, только что окончившую девятый класс, и шантажом и угрозами заставляет ее, несмотря на боль, повторять: «Мне хорошо!» Очень похоже на современное отношение к России Путина и его друзей-чекистов.

Еще один рассказ на чекистскую тему, «В Поле», пародирует движение реконструкторов, некоторые участники которого во главе со Стрелковым-Гиркиным сыграли столь печальную роль в развязывании войны в Донбассе. У Сорокина артисты-реконструкторы представляют на Красной площади избиение следователем Родосом режиссера Мейерхольда, которому красочные синяки и кровоподтеки наносит простая русская девушка — визажистка Поля. При этом симпатии подавляющего большинства зрителей, с благословения властей, — на стороне палача Родоса, а не жертвы Мейерхольда. То меньшинство, которое сочувствует Мейерхольду, подвергается остракизму, избиениям и арестам. В финале, уже в гостинице, Родос и Мейерхольд одновременно совокупляются с пьяной Полей, что заставляет подумать о том, что к России одинаково относятся как те, кто играет роль палача, так и те, кто изображает жертву, если иметь в виду под последними «разрешенную» либеральную оппозицию и тусовку.

В заключительном рассказа сборника, «Платок», этот извечный символ российской женщины становится источником мучительного противоестественного наслаждения. Да, Россия Сорокина определенно подвержена мазохизму.
p

"Тепло твоих рук" Ильи Масодова.

Илья Масодов довольно часто упоминается, когда идёт речь о чём-то запредельно жестоком, кроваво-беспощадном, красиво-безумном — которое переходит в жуткую мясорубку.
Поклонников ТРЭША предостаточно, жанр этот особенно был любим в конце восьмидесятых прошлого века, но та эпоха прошла, примитивные тексты о кошмарной бойне, устроенной живыми мертвецами, сейчас не в моде.
По правде сказать, я прочитал только один масодовский текст, "Тепло твоих рук", но желания читать другие его книги, нет. Смею предположить, они не лучше. А если хуже, то тем более нет никакого смысла углубляться в них, в эту вполне себе "подзаборную" макулатуру.
И дело даже не в "низком" жанре, потому что и в этом жанре можно написать (да и легче всего написать) вкусно. Масодова подводит язык и неоригинальность.
"Тепло твоих рук" — чтиво о бойне, устроенной двумя мёртвыми девочками.
Простенький по замыслу сюжетец талантливый писатель может развить в нечто потрясающее, шокирующее читателя, но в данном случае перед нами примитивный текст в стиле "ночь живых мертвецов", со множеством стилистических ошибок и откровенных ляпов.
Может, Масодов решил посмеяться над жанровой литературой?
Стёба не видно.
Может, он нарочно написал примитивную вещь, следуя канонам жанра?
В том-то и дело, что нет. По тексту видно, что автор старается выйти за пределы жанра, но остаётся там, откуда он начинает свой "разбег".
Завершение истории совсем слабенькое. Кровавая кульминация расписана так, как будто над ней работал ровесник этих самых мёртвых девочек, а не взрослый литератор.
Нет, ну в 14-16 лет мне такое чтиво понравилось бы. Сейчас читать это неинтересно.
p

"Пётр Петрович Каратаев" Ивана Тургенева.

"Записки охотника" — такое, скажем так, "разочаровательное" для натуралиста чтение; приготовляешься к тому, чтобы окунуться в живое повествование о разнообразнейших случаях на охоте, сколько настрелял дупелей, вальдшнепов, тетеревов автор "Записок", сколько медведей посадил на рогатину, сколько лосей загнал русский барин, принимаешься читать, ан нет — всё больше о характерах написано человеческих.
Вообще же, очерки "Записок охотника" нам известны с раннего детства: "Бежин луг", "Бирюк" выходили раньше отдельными детскими книжками; правда, я сомневаюсь, что ребёнок, читающий "Записки охотника", искренне заинтересован в чтении этих рассказов.
Детство, впрочем, у всех разное; замечу только, что в моём детстве хорошую детскую книжку было трудно достать, читать хотелось Эдуарда Успенского, а вместо него в школе (да и везде!) подсовывали "Записки охотника".
"Пётр Петрович Каратаев", наверное, типичный текст "охотничьего дневника" Тургенева: рассказ о любви мелкопоместного помещика к крестьянке.
Известно о проблемах с цензорами, возникшими после издания "Записок охотника" (печатался в 1847-1851 годах в журнале "Современник", в 1852 году выпущен отдельной книгой).
Не удивительно!
Если говорить о "Петре Петровиче Каратаеве", читатель, прочитав произведение, выходит из себя от возмущения: да что же это такое! помещик, влюбившийся в крестьянку, не может выкупить её из рабства, чтобы дать вольную из-за самодурства владелицы!
Читатель ОШЕЛОМЛЁН!
Он вроде помнит, что в России в 19 веке существовало "крепостное право", но тут его Тургенев бьёт обухом по голове: В РОССИИ В СЕРЕДИНЕ 19 ВЕКА ОДНИ ЛЮДИ ТОРГОВАЛИ ДРУГИМИ ЛЮДЬМИ, ПРОДАВАЛИ, ПОКУПАЛИ, ИЗДЕВАЛИСЬ, ИЗМЫВАЛИСЬ НАД РАБАМИ, МУЧИЛИ ИХ С ЧИСТО ХРИСТИАНСКИМ РВЕНИЕМ УВЕРЕННЫХ В СВОЕЙ ПРАВОТЕ ФАНАТИКОВ.
Господа в "Записках охотника" часто представлены, откровенно говоря, идиотами, которые вначале с азартом собираются вводить в собственных хозяйствах какие-то "новшества" ("западные технологии", говоря современным языком), а потом всё скатывается в маниловщину или в какое-то смехотворное безумие.
Короче, Тургенев в "Записках охотника" "бунтовщик хуже Пугачёва".
Но в целом книга довольно потешная (— даже рассматриваемый мною "Пётр Петрович Каратаев", несмотря на драматичность и даже трагичность рассказа).

"Катались-то мы всегда вечером, чтобы, знаете, кого-нибудь не встретить. Вот как-то раз выдался день такой, знаете, славный; морозно, ясно, ветра нет... мы и поехали. Матрёна взяла вожжи. Вот я и смотрю, куда это она едет? Неужели в Кукуевку, в деревню своей барыни? Точно в Кукуевку. Я ей и говорю: "Сумасшедшая, куда ты едешь?" Она глянула ко мне через плечо да усмехнулась. Дай, дескать, покуражиться. А! — подумал я, — была не была! Мимо господского дома прокатиться ведь хорошо? ведь хорошо — скажите сами? Вот мы и едем. Иноходец мой так плывёт, пристяжные совершенно, скажу вам, завихрились — вот уж и кукуевскую церковь видно; глядь, ползёт по дороге старый зелёный возок, а лакей на запятках торчит... Барыня, барыня едет! Я было струсил, а Матрёна-то как ударит вожжами по лошадям да как помчится на возок! Кучер,тот-то, вы понимаете, видит: летит навстречу Алхимэрс какой-то, хотел, знаете, посторониться, да круто взял, да в сугроб возок-то и опрокинул. Стекло разбилось — барыня кричит "Ай, ай, ай! ай, ай, ай!" Компаньонка пищит: "Держи, держи!" А мы, давай бог ноги, мимо".
p

"Ноготь" Владимира Сорокина.



"Ноготь" — текст из нового сборника рассказов Владимира Сорокина, вышедшего в свет в августе сего года ("Белый квадрат").
Текст "Ногтя" типично сорокинский: собираются в советской квартире советские гости, выпивают, о чём-то советском ведут советские обычные разговоры, неожиданно вечеринка приобретает иной характер, превращается в настоящий трэш, с мордобоем, с кровью во все стороны, с трупами советских граждан,людей, совсем недавно мило беседовавших друг с другом, с предварительной "обнажёнкой"...
Началом всему этому служит отсутствие в туалете туалетной бумаги и дальнейшее обсуждение, чья задница чище с демонстрацией обсуждаемой части тела. В общем-то, довольно весёлое чтение, если не принимать этот текст всерьёз. Но текст этот отбрасывает зловещую тень на наше бытие. И уже не нужно далеко ходить, чтобы убедиться, что мы сами часто становимся свидетелями (а то и участниками) безобразных сцен аналогичного характера: внешне интеллигентные, солидные люди вдруг теряют самообладание во время общения, снимают (хорошо если не буквально) с себя штаны с трусами и показывают голый зад оппоненту...
В этом есть нечто характерное для советского человека, имеющее отражение в осовеченном русском языке, все эти лингвистические приёмы, служащие методом унижения и оскорбления конкретного лица или неопределённого круга лиц.
Советский индивид всё ещё живёт в современном мире, рождается и рождает себе подобных — вот что не может не ужасать. Сорокин в "Ногте" пишет о восьмидесятых годах прошлого века, но читатель невольно ловит себя на мысли, что знаменитый писатель пишет на самом деле и о современном времени. Герои "Ногтя" повсюду: начиная если не с наших соседей, а соседей по подъезду, кончая "дурдомом на выезде" бесконечных ток-шоу на центральных каналах телевидения и общения в соцсетях.
Культура советского человека — это такой фиговый листочек, прикрывающий срам до определённого времени. Любую дискуссию такие люди неизменно ведут к дурно пахнущему словесному взрыву.
berlin

Владимир Сорокин (интервью) // «Meduza», 22 августа 2018 года




«Тухлятина в замороженном виде как бы и не пахнет» Владимир Сорокин — о зиме в России, сборнике рассказов «Белый квадрат» и посвящении Серебренникову

В августе в издательстве Corpus выходит «Белый квадрат» — сборник короткой прозы Владимира Сорокина. Большинство произведений публикуются впервые, в том числе рассказ, давший название сборнику и посвященный режиссеру Кириллу Серебренникову. Перед выходом книги Антон Долин встретился с писателем и обсудил с ним советское прошлое, его отзвуки в настоящем, современную опричнину и фантастических персонажей в фейсбуке.

— Ваш предыдущий роман «Манарага» оставлял ощущение книги почти легкомысленной, чуть ли не счастливой. Речь шла о будущем — но не таком уж и страшном. «Белый квадрат», наоборот, производит впечатление гнетущее. В нем вместо будущего — некое постоянно длящееся настоящее, сплетенное с прошлым, и кажется, что это какая-то временная петля, в которую мы все попали и из которой не выбраться.

— Наверное, это потому, что в России сейчас сложилась такая «уникальная» ситуация. Я часто слышу от наших молодых людей, что они не чувствуют будущее как вектор. Государство как бы его отменило. Впечатление такое, что настоящее затормозило и остановилось, а прошлое, как ледник, наползает и давит настоящее. А впереди — стена. Наверное, эти экзистенциальные ощущения и проступили в текстах «Белого квадрата». Книга, скорее, о сегодняшнем дне, хотя там есть и прошлое, его даже больше.

— Я поймал себя на мысли, что примерно в половине рассказов ты абсолютно все узнаешь, но не можешь понять, какой на дворе год — 2018-й или 1984-й. Ни по речи, ни по тому, как одеты персонажи. Вот в рассказе «Ноготь», когда у них банкет, — это сейчас или когда-то давным давно?

— Это 1980-е годы, кусок этого ледника, который дотянулся до нас. Лед прошлого вползает в нашу жизнь, он несет с собой холод времени и запах советского, его обломки: «ТАСС уполномочен заявить», нормы ГТО, «герой труда», страх перед «органами», стукачество, абсурдные уголовные дела, прием в пионеры на Красной площади. Но здесь же, собственно, пионеры могут пойти и на молебен. Когда прошлое давит, оно перемешивает все. Другой возникший у меня образ — затормозившая и зависшая машина времени. Она зависла, и ее надо либо выключить, либо перезагрузить.

— Лед в культуре, как правило, — образ чего-то скоротечного, он всегда тает. А в ваших книгах лед не тает. Он, наоборот, все замораживает, наползает, и ледниковый период наступает, когда льдом начинают покрываться явления и вещи.

— Замороженная Россия. Это же не я все-таки придумал. Все говорят о политической зиме. В книге я хотел передать запах этого ледника.

— Зима — это такое вечное время года в России, и такое чувство, что нам в этой зиме еще и как-то комфортнее.

— Да, вся тухлятина в замороженном виде как бы и не пахнет. Для многих нет этих запахов. Но у меня чувствительные ноздри на советское. Антон, можно я вам задам вопрос? Вы обозначили этот сборник как мрачновато-ледяной, а где было смешно?

Collapse )

Беседовал Антон Долин
berlin

Наталья Кочеткова // "Lenta.ru", 27 августа 2018 года

Владимир Сорокин


«Эпоха вертухаевых внучат»

Владимир Сорокин о том, как советское прошлое привело к российскому настоящему.

27 августа — официальный старт продаж нового сборника рассказов Владимира Сорокина «Белый квадрат». Заглавный рассказ книги был написан специально для «Ленты.ру» и опубликован у нас на сайте. Обозреватель Наталья Кочеткова читала новые тексты самого яркого классика современной литературы.


Даже человек, ни разу не державший в руках ни одного тома Владимира Сорокина, от близких слышал, что последние годы «мы живем в его мире». «Это по Сорокину» и «Новое Средневековье» — фразеологизмы нашего времени. Знание, что мы живем в реальности, которую придумал Владимир Сорокин, открылось людям в 2006 году, когда вышла его повесть «День опричника». В ней средневековое прошлое России намертво спаялось с ее будущим. В конце 2020-х, когда происходит действие «Опричника», опричные бояре царя рассекают по стране на красных «меринах», приторочив к бамперам песьи головы, и творят разнообразные бесчинства по воле царя и по собственному произволу.

С тех пор книги Сорокина, художественное пространство которых так или иначе пересекалось с «Днем опричника», всегда были про будущее. Причем по мере удаления по шкале времени от конца 2020-х жуть этих сюжетов как будто спадала.

Сборник рассказов «Сахарный Кремль» рассказывал о том, что еще творится в мире Нового Средневековья. Огромный и прекрасный, как вселенная, роман «Теллурия» в 50 главах изображал мир постапокалипсиса — разрозненный, осколочный, фрагментарный, дикий, но почему-то уже не такой страшный, как в «Опричнике», и даже гармоничный, пусть и на свой особый лад. «Вам не страшно, потому что, при всей необычности этого мира, он человеческого размера. Эта книжка о способности человека оставаться самим собой в любом мире», — объяснял писатель. Мир без глобальных целей, чьи насельники занимаются в основном частными делами: поесть, переночевать, пережить несчастную любовь.

Реальность следующего за «Теллурией» изящного романа «Манарага», вышедшего весной прошлого года, и вовсе производила впечатление почти-счастья и почти-благополучия. Снова не слишком далекое будущее, но уже мир пришел в себя после событий, описанных в «Теллурии». У некоторых членов общества появились большие деньги, которые те готовы буквально бросать на ветер. Именно таких клиентов и обслуживает представитель модной, хотя и незаконной профессии букингриллеров, — повар, который готовит еду на огне сожженных книжных раритетов. Мир будущего, сошедший с рельсов где-то в районе «Опричника» и «Сахарного Кремля», в этом романе как будто начал выздоравливать: «Официальный светлый ресторан с 25 печами, где пылает "Улисс", где модная публика, приятная музыка, все спокойно… Это Ренессанс, перетекающий в барокко», — так отзывался писатель о сюжете «Манараги».

Поэтому одни читатели уже настроились на что-то совсем светлое и позитивное, что в случае с Владимиром Сорокиным было бы забавно, но маловероятно. А другие (более прозорливые) ждали отката в темное и страшное. Что и произошло в сборнике рассказов «Белый квадрат».

Во-первых, время: никакого будущего, тем более светлого, в «Квадрате» нет — только прошлое и настоящее, только хардкор.

Во-вторых, никакого оптимизма и легкости.

Сорокин вообще умеет все. Стиль дворянского романа XIX века и соцреализм воспроизводятся его пером с одинаковой легкостью. Но когда он начинает писать рассказы, то вдруг становится похож на себя раннего — жесткого концептуалиста, вскрывающего язык, как консервную банку.

Сборник «Белый квадрат» — книга злая и беспощадная. Девять рассказов (по сути маленьких пьес, зарисовок) с бескомпромиссностью морга показывают, как наше (советское, российское) прошлое обусловило наше настоящее. Как советские инженеры, журналисты и чекисты (а также их дети и внуки) стали нашими современниками, коллегами, соседями, нами самими.

Пересказывать сюжеты сорокинских текстов не имеет смысла — выйдет ничего не объясняющий сюр. Но у него есть ключевые образы, которые понятны даже без сопутствующего сюжета. Например, «красный рев», который явно пережил советскую эпоху и отчетливо слышен в наши дни и воздействию которого должен сопротивляться каждый адекватный человек («Красная пирамида»). Или «фиолетовые лебеди» в одноименном рассказе. Или застолье двух чекистов, Ивана и Марка, которые под водку вспоминают детство и молодость («День чекиста»). Или сцена, в которой два актера разыгрывают на публику допрос Мейерхольда («В поле»).

Так иногда бывает в литературе, когда разные авторы в разных формах и жанрах приходят к одной и той же мысли. И в этом смысле новый сборник Владимира Сорокина «Белый квадрат» очень созвучен написанному в 2004 году стихотворению Григория Кружкова Vita nuova:

Эпоха вертухаевых детей
закончилась. Гнуснейшая настала —
эпоха вертухаевых внучат.
У тех еще сомненья копошились,
опаска — ненависть — иль просто злоба,
как перхоть неоткашлянная в горле.
У этих — ничего. Лишь вкус клубничин
с той дачки, где дедуся их учил
панамкой накрывать и прижимать
вредительниц лимонных и капустных.

Нет, эти дедушек не отдадут
и никогда ни в чем не усомнятся.

А те, кому положен был по норме
конвой, кайло да ковш гнилой баланды,
те, перемолотые поэтапно,
чтоб даже семени их не осталось,
изведены — но все же не под корень.
Какие-то остались корешки,
какая-то пыльца с наколкой генной,
из дебрей выбравшаяся на волчьем
хвосте или на крыльях дикой утки.
И снова высеялись их глаза,
как сорняки, меж плотными рядами
зеленых толстокожих огурцов
и крепких красномордых помидоров.

…Что ж, выполют и этих?


Владимир Сорокин БЕЛЫЙ КВАДРАТ / серия «Весь Сорокин» // Москва: «АСТ» («Corpus»), твёрдый переплёт, 224 стр., тираж: 15.000, ISBN: 978-5-17-109144-6
p

"Грамматика любви" Ивана Бунина

"Престранные книги составляли эту библиотеку! Раскрывал Ивлев толстые переплёты, отворачивал шершавую серую страницу и читал:"Заклятое урочище"... "Утренняя звезда и ночные демоны"... "Размышления о таинствах мироздания"... "Чудесное путешествие в волшебный край"... "Новейший сонник"... А руки всё-таки слегка дрожали. Так вот чем питалась та одинокая душа, что навсегда затворилась от мира в этой каморке и ещё так недавно ушла из неё... Но, может быть, она, эта душа, и впрямь не совсем безумна? "Есть бытие, — вспоминал Ивлев стихи Баратынского, — есть бытие, но именем каким его назвать? Ни сон оно, ни бденье, — меж них оно, и в человеке им с безумием граничит разуменье..." Расчистило на западе, золото глядело оттуда из-за красивых лиловатых облаков и странно озаряло этот бедный приют любви, любви непонятной, в какое-то экстатическое житие превратившей целую человеческую жизнь, которой, может, надлежало быть самой обыденной жизнью , не случись какой-то загадочной в своём обаянии Лушки..."

Что есть любовь?
Случай.
Тайна.
Нечто такое, что трудно выразить словами, что, в сущности, наверное невыразимо никаким языком, кроме, собственно, самого языка любви.
Любовь — это не любовь, которая чётко определена и охарактеризована "культурой" (культура здесь берется в смысле закона, правила, изобретённого людьми для общего пользования).
Люди ЛЮБЯТ ДРУГ ДРУГА, так создаются союзы, — это мы знаем с детства, под влиянием "культуры" мы копируем всё, что может относиться к "искусству любви"; но с годами с какой-то тошнотой понимаем, что ЛЮБВИ-ТО НЕ УЧАТСЯ, любовь это спонтанно возникающее чувство, не поддающееся никакой рационализации. В отчаянии мы приходим к выводу, что ЛЮБВИ НЕ СУЩЕСТВУЕТ, и с удивлением взираем, когда однажды встречаемся с любовью... Это всё равно, что встретиться с чудом...
Иван Бунин в небольшом шедевре раскрывает суть любви — причём не описанием этой любви, а виденьем МЕРЦАНИЯ далёкой любви, далёкой и ставшей уже легендарной.
Некто Ивлев, застигнутый дождём в полях, заезжает в обнищавшее имение, где по слухам жил свихнувшийся после смерти любовницы помещик. Помещик прожил после смерти любимой 20 лет в уединении, никуда не выезжал, ни с кем не общался. Та, которую он полюбил, вначале служила ему горничной. Но для любви нет преград...
Ивлев, посетив сына помещика (от этой горничной), убеждается, что его отец вовсе не был сумасшедшим...
Удивительная прелесть новеллы, ни одного лишнего слова, Бунин точен в красках и изящен. "Грамматика любви" написана зрелым мастером, Бунин был в фаворе,это были последние годы перед тем, как оказаться на чужбине (Москва, февраль 1915 года).
p

"Подвиг" Владимира Набокова.



"Мартын надел макинтош, — макинтош был сложный, и для устройства пояска требовалось некоторое время. "Заходи как-нибудь вечерком", — сказала Соня, глядя на его манипуляции и держа руки в передних карманчиках чёрной своей кофточки. Мартын хмуро покачал головой. "Собираемся и танцуем", — сказала Соня и, тесно сложив ноги, двинула носками, потом пятками, опять носками, опять пятками, чуть подвигаясь вбок. "Ну вот, — промолвил Мартын, хлопая себя по карманам. — Пакетов у меня, кажется, не было". — "Помнишь?" — спросила Соня и тихо засвистала мотив лондонского фокстрота. Мартын прочистил горло. "Мне не нравится твоя шляпа, — заметила она. — Теперь так не носят". — "Прощай", — сказал Мартын и очень ловко сгрёб Соню, ткнулся губами в её оскаленные зубы, в щеку, в нежное место за ухом, отпустил её (причём она попятилась и чуть не упала) и быстро ушёл, невольно хлопнув дверью".

Владимир Владимирович Набоков роман "Подвиг" посвятил своей жене.
Наверное, и доселе тот или иной писатель пишет посвящения — жене, другу, сыну или дочери, какой-нибудь известной персоне, мифическому персонажу (Богу или даже, извините, Дьяволу), в этом нет удивительного, так повелось с незапамятных времён, но в данном случае я беру во внимание известного эстета, которому, в сущности, претили все эти "возвышенности". Видимо, к роману "Подвиг" Набоков относился несколько иначе по сравнению с прежними произведениями (может быть, язык "Подвига" не настолько саркастичен, но, я вижу, писатель и здесь не отступает от своего амплуа "безжалостного реалиста", потешаясь над героями книги).
"Подвиг" — красивое произведение. Красивое не только в смысле красивого слога, но красивое вообще — по воспроизведению красивых европейских пейзажей, по описанию бесчисленного множества деталей, по передаче характера и прелести европейских городов начала второй четверти двадцатого века.
Полагаю, "Подвиг" — это дань молодости Набокова. Писатель раскрывает свой внутренний мир, пишет о том, что было ему дорого в пору становления. Словом, интимная вещь (делясь своим прекрасным миром, Набоков выражает тем самым доверие своей жене).
Если говорить о сюжете, "Подвиг" — повествование о юноше (швейцарские корни), покинувшем с матерью Россию в бурную революционную пору (когда, собственно, России пришёл конец).
Мы окунаемся в жизнь русских эмигрантов, живших в Европе.
Что важно для понимания личности самого Набокова, мы в "Подвиге" видим отношение писателя к событиям той эпохи, мы знакомимся с его "политической позицией": которая, в сущности, проста: РОССИИ ПРЕЖНЕЙ НЕТ, все попытки что-либо изменить в Зоорландии (так иронично между собой называют государство большевиков главные герои романа) не просто обречены на провал, они бессмысленны, даже больше — это СУМАСШЕСТВИЕ.
Тем не менее, Мартын Эдельвейс (этот самый юноша), обладая незаурядным, "русским", характером, совершает безумный поступок...
Набоков, "породистый сноб", естественно, не допускает в своих произведениях патетики, однако завершение "Подвига" "мелодраматическое", неожиданное и пронзительное до боли в сердце, читатель не сразу приходит в себя после прочтения последних глав.
p

364

В людях ужасает ПУСТОТА.
Вакуум.
Привлекающий в себя сонмы омерзительных существ.
Чёрт знает чем ещё объяснить вечное желание всё подвергнуть объективации, как не воздействием каких-нибудь элементарных духов, БЕСОВ (на языке ПРАВОСЛАВИЯ).
Всё хотят упростить. Свергнуть с ВЫСОТЫ. Опошлить своим пошлым взглядом. Не для того, чтобы ПОНЯТЬ, а для того, чтобы ПРЕДМЕТ СТАЛ ПОНЯТЕН ДЛЯ НИХ И ИМ ПОДОБНЫМ.
Люди как ХОДЯЧИЕ МЕРТВЕЦЫ.
Мертвецы — в которых гнездится НЕЧИСТЬ.
Это не может не вызвать содрогания отвращения.
Общаться с МЕРТВЕЦАМИ невозможно.
Постоянно самому приходиться притворяться трупом... У меня плохо это получается.
p

363

Не помню, с какого времени я перестал испытывать скуку.
Наверное, с того времени, когда опротивело ОБЩЕПРИНЯТОЕ. Я с отвращением смотрю на ОБЩЕПРИНЯТОЕ: на мысли, на действия, на моду, на чёртову "мотивацию" (как хорошо явиться на какой-нибудь БАЛ и устроить там СКАНДАЛ, чтобы все эти скучные, лживые, пафосные до приторной сладости лица ВОЗМУТИЛИСЬ до глубин своих смешных сердец!).
Оо, быть НЕЗАВИСИМЫМ — это НАВСЕГДА РАСПРОЩАТЬСЯ СО СКУКОЙ!
Как можно скучать!
Жить ведь совсем нескучно!
Скучно вести скучную жизнь, с приглаженными мыслями, с "благоразумными поступками", с "логичными решениями" (ага! с логичными для таких же логичных ослов, каким являешься сам!). Жизнь скучного человека уходит неизвестно куда — он как будто как можно быстрей старается запечатлеть о себе память на будущей могильной плите (ах, эта вечная боязнь прожить "бесполезную жизнь"! жизнь с вечной оглядкой на других оглядывающихся!).
Тщеславные эти птицы смешны, все эти павлины и петухи, соревнующиеся друг перед другом яркостью перьев и уверенной походкой.
Мне нравится быть НЕУВЕРЕННЫМ.
Мне нравится моя РЕФЛЕКСИЯ.
Мне нравятся мои МЫСЛИ.
Мне нравится, что я ОДИН.
Тратить время на то, чтобы походить на других?.. Ахх, это же смертельно скучно!
p

День чекиста.

Сегодня вечером отпустили домой Аню Павликову и Марию Дубовик, сидевших в СИЗО с марта, когда задержали членов "тайного общества", собиравшихся свергнуть Путина (10 человек).
Это "тайное общество" — такая гэбистская игра, "ловля на живца".
Может быть, сам Крошка Цахес придумал этот метод напугать молодежь —
напугать так, чтобы девочки и мальчики сидели дома, читали книжки, смотрели порнушку, но ни на какие протестные акции не ходили.
Метод заключается в том, что чекистский член организует сборище якобинцев, подставляет их всячески, пиша всевозможные документы, в которых подробно разрабатывается план свержения Путина, а потом сдаёт их всех в лапы своих коллег.
Формально "обезврежена опасная группа экстремистов", на деле — пойди во двор какого-нибудь московского дома, сидят там дядя Вася с Дэнчиком, бухают на лавочке, говорят такое о Путине, что "экстремисты" из "Нового величия" покажутся на фоне беседы этих двух типов милыми и нежными ягнятами.
Крыса В Пиджачке, судя по всему, понимает, что "Дело Нового Величия" — кость в горле.
Показать Павликову и Дубовик по центральным каналам в контексте борьбы с экстремизмом путинских опричников — это ж курам на смех!
Вчера интеллигенты с игрушками организовали шествие до дверей суда, тем самым протестуя против сволочного решения держать девочек за решёткой.
До этого, за несколько часов до шествия, появилась новость, что представитель следствия просит суд отпустить девочек домой, под "домашний арест", чего никак не могли добиться адвокаты.
Телевидение молчит об акции. Как обычно:Скрипали, Украина, Трамп, Донбасс и так далее. Девочки, сидящие с марта в СИЗО, не должны смущать российское население. Их как бы не существует и шествия под дождём с игрушками не было. Упаси боже, обнаружить ЧЕКИСТСКИЙ ПОЗОР!..
Путин даёт отмашку: НИКОГО НЕ ТРОГАТЬ!
Несанкционированное шествие прошло тихо и мирно. Задержанных мам с плюшевыми пингвинами в автозаки на сей раз не стали тащить.
Но это совсем не говорит о ПОБЕДЕ ИГРУШЕК НАД ЧЕКИСТАМИ.
Там, наверху, не настолько ж тупые, чтобы всегда действовать топорно, с прямолинейностью какого-нибудь тюремного надзирателя.
Путин сейчас озабоченно читает тексты представителей интеллигенции о состоявшемся мероприятии и думает, какой бы шаг предпринять дальше.
Нет, арестованных будут судить. Их обязательно будут судить и осудят.
Но необходимо это судилище представить таким образом, чтобы быдломасса в России возликовала от очередной победы Президента и его спецслужб.
Это вопрос скорее КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКИЙ, нежели ЮРИДИЧЕСКИЙ.
Вопрос СТИЛЯ.
Путин КАК СПРАВЕДЛИВЫЙ ЦАРЬ.
Путин КАК УЧИТЕЛЬ НАЦИИ.
Путин КАК МУДРЕЦ.
Путин КАК ДОБРЫЙ ЧЕКИСТ.
И вчерашнее шествие — это продолжение всё того же праздника, КОТОРЫЙ КАЖДЫЙ ДЕНЬ.
Каждый день — ДЕНЬ ЧЕКИСТА.

Инфантилизм в кубе

Все-таки инфантилизм не устает меня поражать. Вот Лайма Вайкуле говорит - я не могу ездить в Крым, потому что нам, европейцам, это запрещено. То есть не "я не поеду", потому что я сам субъект своих решений и сама делаю свой сознательный выбор, потому что ненавижу оккупацию и считаю, что с убийцами и агрессорами на одном поле находится нельзя, так как сама из страны, пережившей полвека оккупации - а "не могу", потому что мне запрещают. А если бы не запрещали, тогда с раскрытыми объятиями, да.
Или "Марш матерей". Это вообще концентрация. Ты уже пережил войну, травлю, эмиграцию, собственное убийство, разрушенную вдребезги жизнь, круглосуточную охрану, мотание по миру, посадки людей за твои репосты, революцию, постройку новой страны, постройку новой жизни - а эти все спорят, можно или нет выходить на несанкционированные митинги?
Какое-то просто потрясающее болото. Десять лет одно и то же. Уже правительства по всему миру поменялись, уже политическая карта миропорядка трещит по всем швам, уже такой водоворот и ворох событий произошел - а там все спорят. Можно или нет выходить.
Можно ли барину подавать челобитную без его соизволения или нельзя? Можно ли протестовать против тараканища, чтобы он наших детушек на ужин не кушал, если тараканище не разрешает?
И все это на полном серьезе. Лидеры мнений. Обсуждения. Спорят там чего-то. Маргариту Симоньян какашками поливают. С умными мыслями надувают щеки. Можно ли мамам выходить, или не можно.
А ты за полтора года жизни в нормальном мире настолько уже отвык от этого...

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // "Сноб", 16 августа 2018 года

Мокрый марш

«Марш матерей» наверняка войдет в историю современной России как первая неразрешенная акция, на которой не было задержаний. Мало того, власть впервые выступила как своеобразный партнер оппозиции. Но чьей победой обернулось шествие с игрушками?

Это было нечто качественно новое, и мне, скорее, понравилось. Новизна состояла в том, что «Марш матерей» вызывает по итогам не одну и даже не две эмоции, а довольно сложный букет чувств. И это само по себе принципиально ново, потому что обычный марш сопровождается чувством счастья от преодоления своего скепсиса и страха, плюс стыдноватое облегчение от того, что не поментили (если не поментили). И только.

Здесь же получился слоеный пирог, из которого каждый выедает свой корж — кому что ближе, — но в целом есть ощущение сложности, а это почти всегда означает переломность момента. Потому что однозначного ощущения победы нет, но и поражения — ни в коем случае. Пожалуй, это вообще был переход протеста в новое состояние, в котором важна уже не численность, а качество; эта акция исключительно качественная. И, как всегда в случае творческой удачи, соавтором выступает Господь. Если бы не случилось в центре Москвы такого дикого ливня с ураганом и страшно трескучим громом, все было бы иначе: ну сошлись, ну прошлись, ну не разгоняли, и слава Богу. Но то, что ливень утих ровно перед началом марша, хотя не прекращался всю ночь, уже отчасти вдохновляло. Как бы знак. Потому что в половине седьмого я за успех этой акции не дал бы и мокрой кошки. То, что все шли такие мокрые, было одновременно жалобно и притом довольно триумфально. Идут даже в непогоду, не расходятся, и хотя количественно все было довольно скромно (тысячи две, ну две с половиной при самом комплиментарном подсчете), качественно это уже скачок. Не растаем, не сахарные, за деток потерпим и так далее — все это бодро перелетало по толпе. Как заметил один мой студент, встреченный тут же, зонтики сами по себе создают объем.

Сама по себе идея сугубо мирного шествия с плюшевыми игрушками — это сильный постмодернистский ход (постмодернистский не в смысле снятия бинарных оппозиций, которые, кстати, не обязательно снимаются в постмодерне, а в смысле цитатности, многослойной аллюзии). Плюшевые игрушки содержат в себе насмешку над самой идеей протеста, подчеркивая его кукольность, имитационность; в этом есть и вызов, то есть демонстрируется сразу, до чего дошел прогресс. Уже и плюшевый мишка воспринимается как угроза режиму, каково! Здесь же и сентиментальность, робость, жалкость и одновременно сильнейший удар ниже пояса. Я это признаю, потому что они нас бьют ниже пояса регулярно, иногда буквально, и нечего миндальничать. Кира Муратова отлично чувствовала такие вещи, и потому самая душераздирающая сцена «Настройщика» происходит на станции, где в окно поезда лезут плюшевые игрушки. Ими здесь торгуют, потому что зарплату выдают продукцией единственной в городе работающей фабрики — как раз игрушечной. И это лишний раз подтверждает, что сентиментальность как раз примета силы, а отнюдь не слабости. Самый сильный современный прозаик — Петрушевская, любящая давить на слезные железы читателя, часто ребенка, пудовыми сапогами. А иначе его не пробьешь. Инициатива акции, насколько понимаю, исходила от Анны Наринской, которая недавно как раз готовила юбилейную выставку Петрушевской и чувствует эту стилистику. Женщины, матери, с плюшевыми игрушками, еще и под дождем — это зрелище такой жалобности, которая граничит уже с безжалостностью. Самый сильный удар наносится плюшевыми животными. И здесь был точный расчет: да, есть соблазн разогнать такую демонстрацию, очень уж явно она подставляется.

И я был почти уверен, что разгонят — нагло, демонстративно, с массовыми арестами и автозаками, с истерикой по телевидению. Это было бы сильным аргументом: мы ничего не боимся, плевать мы хотели на свое и экспортное общественное мнение, нам хоть мать, хоть Чебурашка — всех затопчем. Но это был бы ход не просто сильный, а и совершенно самоубийственный; чисто по картинке это была бы акция, вызывающая уже не рабский трепет и рабское же уважение, а презрение и стыд. До чего дошли, с матерями воюют. Пожилые женщины с игрушками как объект разгона — это уже, знаете, способ спозиционировать себя не как силу, а как мерзость. И это сработало, потому что городские власти (а возможно, и власть федеральная) выступили в этой акции полноценными партнерами. Они поймали стилистику и решили перебить трогательность марша трогательностью поведения полиции. Полиция впервые за историю уличных протестов десятых годов выполнила свое предназначение, то есть обеспечила безопасность мирного шествия. На Никитском бульваре было остановлено движение, всем дали возможность его перейти. Наверное, расчет был на вспыхивающую в таких случаях ненависть водителей, но водители высовывались в дождь и кричали одобрительное. Не будешь же публично материть матерей. Из матюгальников вообще говорили с редкими в таких случаях увещевательными интонациями: не толпитесь на дороге, проходите на тротуар, для вас же стараемся.

И вот это наводит уже на умеренно оптимистичную мысль о паритете. О том, что власть впервые выступила не как грубый и открытый враг, а как партнер в игре. Стилистические игры вообще, по-моему, плодотворны, интересны, эстетически ценны. И здесь, в этом соревновании сантиментов, была новая нота: она не то чтобы внушает особые надежды в отношении Собянина, но показывает, что Собянин все-таки не совсем «они», что он способен к диалогу, пусть пока только стилистическому. Сразу говорю, что это не политическая, а, скорее, культурологическая оценка; но эта акция тем и замечательна, что культурный ее аспект важнее политического. Что она дала — или не дала, — мы узнаем после решения Дорогомиловского суда, и я этого решения сейчас, когда пишу, еще не знаю. Оно вполне может быть людоедским — это в сегодняшнем духе, когда конструктивной повестки у властей нет и остается только куражиться. Возражать они не умеют, спорить не хотят и предпочитают давить, но при этом глумиться: видите, какие вы прекраснодушные дураки, вы понадеялись, а надеяться нельзя.

Измываться над надеждой вообще очень легко, соблазнительно, это идеальный способ спозиционировать себя как крутого, вся дворовая шпана знает, что без глумления над жертвой никакое избиение не достигает цели. И я допускаю, что вчерашняя вежливость обманчива, но от этого сам марш не перестает быть оптимистическим свидетельством. Это действительно новый жанр и новая интонация. А что нашлось огромное количество людей, которые никуда не пошли и в свою очередь глумились с диванов, так это как раз естественно: это же не плакат, не агитка — это искусство. Тонко и профессионально срежиссированная художественная акция. И она, как всякое искусство, должна вызывать взаимоисключающие мнения. Мне только странно, хотя в большом количестве дураков как раз нет ничего странного, что эту эстетическую новизну столько людей не уловили. Они говорят: толку нет, можно навредить девочкам, серьезные люди работают, вообще надо уведомлять

Эстетическая глухота Симоньян и распространителей ее обращения для меня не новость, я тут иллюзий не питаю; но купились и другие, менее, так сказать, одномерные люди. Они не почувствовали, что предъявлен новый имидж протеста. Раньше это был имидж, ассоциирующийся, скорее, с Навальным: мы сила, мы здесь власть, мы решительные ребята, мы вас разоблачим и вам отомстим. Теперь, когда в России задавлено всякое общественное движение и любая дискуссия чревата статьей об экстремизме, то есть слово «статья» имеет уже только один и вполне криминальный смысл, нужен новый стиль: сила через слабость, как назвал это Жолковский применительно к лирической героине Ахматовой. Победа через жалкость. Глубоко христианский посыл, если вдуматься — и даже если не вдумываться. Подставление щеки. Принципиальная, показательная беспомощность. Не молодежь с уточками, а матери (и довольно многочисленные отцы, кстати) с плюшевыми мишками. Это впечатляло. И феноменальное количество прессы, которая беспрерывно и даже, пожалуй, слишком неутомимо фотографировала, — свидетельство художественной удачи: картинки-то получились сильные. Мне особенно приятно, что специально заказанная белая майка с надписью «Отец тоже мать» как раз вписалась в эту стилистику, потому что в этом лозунге есть и жалобность, типа пустите меня в ваш теремок, и гордость, и вызов, и насмешка; примерно тот самый синтез. Оппозиция больше не боится быть смешной: кто подставился нарочно, тот победил. Те, кто больше всего боятся быть смешными, уходят со сцены: ситуация такова, что настала эпоха сардонического юмора, сентиментального гротеска. Сама история с «Новым величием» — сочетание инфантильнейшей Ани Павликовой с брутальностью расправы — задает этот стиль; и чем больше они теперь будут давить, тем беспомощнее это будет выглядеть. С какого-то момента жертва перестает плакать и начинает хохотать, на каждый новый удар кривляясь: а что ты еще можешь? И, хочешь не хочешь, этот мяч придется ловить, иначе стыд, позор и осмеяние.

Инициаторы акции — все сплошь пишущие или играющие люди со стажем — создали картину, но высшие силы (имею в виду не власть) озаботились рамой. Бульвар в огнях, банный запах мокрой листвы, резкое похолодание, бесполезные зонты, мгновенно намокающая одежда, создающая тот же синтез убожества и гордости; масса знакомых лиц (года через два вообще окажется, что там были все), реконструкторы в своих шатрах, служащая фоном абсолютно картонная по сути акция «Времена. Эпохи», то есть имитация истории на фоне настоящей истории, разворачивающейся здесь и сейчас, — все это создавало великолепный компот. И многие, я уверен, запомнят этот день как этапный: не сомневаюсь, что во множестве будущих текстов — романов, стихов — этот марш будет фигурировать как стартовая коллизия, место знакомства героев, например. Очень литературно все получилось, и масса знакомств завязывалась на моих глазах: не все же там были матери, кое-кто пришел и помладше.

Особенно мне приятно, что среди инициаторов этой акции была Татьяна Малкина. Мы с ней часто расходимся идеологически и стилистически, но вообще это моя первая, с 14 лет, со школы юного журналиста любовь. Как и мокрый марш, эта любовь не привела ни к каким последствиям, но сильно повлияла на меня эстетически и стилистически. Малкиной тут в очередной раз исполняется сколько-то лет — в 1991-м ее день рождения совпал с путчем, вот и сегодня у нее все получилось, и даже, кажется, красивее, чем тогда. Поздравляю тебя, Малкина! Я тебя тогда любил и сейчас люблю.

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 17-го августа 2018 года:

<…> В студии Дмитрий Быков. И я в первую очередь хочу ответить на ряд вопросов, связанных с «Маршем матерей», а потом — подавляющее большинство предложений и запросов — касается лекции об Эдуарде Успенском. Правда, довольно много пожеланий поговорить о Шендеровиче по случаю его юбилея, но — должен вас утешить — будет большой его вечер в Доме литераторов. Там я планирую читать о нем вполне литературоведческую лекцию. Думаю, что все у нас получится, если все мы доживем. Это, по-моему, где-то 8 сентября, точнее мы скажем ближе к делу. А пока, мне кажется, Успенский имеет преимущественное право, тем более, что о нем есть, что сказать. Он был писатель непростой. Там довольно сложная система приемов, система ценностей. Я боюсь, что настоящему филологическому анализу он при жизни редко подвергался.

Что касается «Марша матерей». Мне очень нравится, как всех крючит. Конечно, нельзя не порадоваться тому, что две фигурантки дела «Нового величия» вышли сегодня на свободу. И Павликова, и Дубовик — они, как мне представляется, воплощения абсолютно карательной и неумеренной политики властей. И сама наглядность этого примера очень позитивна. Она, по крайней мере, говорит, что власть еще к явному абсурду не готова. Конечно, все равно, наращивать эту брутальность придется. Понимаете, просто потому, что остановить этот процесс невозможно, это такая вещь, которую не так-то просто затормозить. Но пока, временно, удалось привлечь внимание масс к этому, — внимание действительно массовое.

Что касается самой акции. Я не думаю, что Павликову и Дубовик выпустили только благодаря «Маршу матерей». Благодаря огласке, благодаря слишком кричащим противоречиям в деле, благодаря всплывшей роли провокатора Руслана Д. Вообще, наглядность — вещь не последняя. Что касается самой акции: она вызывает такой разброс мнений именно потому, что это событие культурное, а не политическое. И именно как факт культуры оно вызывает полярные оценки. Мне кажется, это очень удачно придумано — такое сочетание силы и сентиментальности, сентиментальности и агрессии. Хорошая придумка, потому что матерей разгонять трудно. Это сама по себе слишком вызывающая акция, — когда они идут с плюшевыми игрушками.

К ним присоединилось некоторое количество отцов, я в том числе, мне это тоже кажется довольно симпатичным и симптоматичным. Разумеется, некоторое количество людей, хотя это слово здесь не вполне уместно, пишут, что «все пришедшие на акцию попиарились». При этом вот эти так называемые люди совершенно упускают из виду, что нам пиариться нет большой нужды. Мы довольно-таки распиаренные персонажи, вот в чем дело. И добыли мы эту славу не участием в общественно-политических акциях, а какими-то текстами, какими-то публикациями, какими-то высказываниями, и так далее. То есть мы что-то умеем. Это касается всех 8 инициаторов акции и это касается большинства участников акции. Понимаете, ни Бильжо, которого я там видел, ни Рубинштейну, ни Иртеньеву, ни Малкиной, ни Наринской, ни тем более Горностаевой — одному из ведущих издателей России — нет нужды пиариться. Это вам есть нужда попиариться на нас. А мы как-то, слава тебе господи, обходимся.

Особенно, конечно, подлую заметку на эту тему написал портал News.ru. И я уже просил их много раз не звонить мне за комментарием, а они звонят все равно. Ребята, не звоните мне больше никогда, сколько говорить! Не доставляйте мне удовольствия в очередной раз отправить вас редакционным маршрутом. Поймите, что вы унижаете себя, сначала печатая подлые заметки про человека, а потом обращаясь к нему с экспертным мнением. И вообще, когда печатаете экспертные мнения, забываете фразу: «И больше я вашему противному порталу ни слова не скажу». И вы эту фразу почему-то не печатаете. Почему вы этого не делаете, я не понимаю. Вот это, мне кажется, просто стыдно. А сама по себе акция была придумана, в целом, по-моему, замечательно, и все люди, которые туда пришли — хотя и шли под проливным дождем — испытали такой приступ солидарности, а это в наше время довольно редкое явление. Не говоря уже о том, что, мне кажется, это какой-то новый имидж протеста.

Мне очень нравится, что моя заметка об этом вызвала абсолютно полярные комментарии. С одной стороны — правильно уже об этом Шендерович написал — это недовольство радикалов, которые говорят: «Да как же вы выходите с плюшевыми игрушками, тогда как надо вообще хлестать этот режим по лицу». А другие говорят: «Вот, вы едва не сорвали помилование, потому что могли бы раздражиться власти». Это все, конечно, хорошо. Но еще раз, мне это напоминает важную истину: пока в тебя плюют с двух симметричных сторон, все замечательно.

Я еще раз подчеркиваю, что все дело «Нового величия» мне представляется — это мое субъективное мнение — высосанным из пальца. Я думаю, что выпуск под домашний арест — это промежуточная, это самая первая мера, которую необходимо здесь принять. Но, конечно, нужно добиваться и полного оправдания и наказания виновных, наказания провокаторов. Наказания тех, по чьей вине несколько молодых и не очень людей по полгода провели в тюрьме, ничего не сделав. Вот это мне кажется очень важная вещь. <…>
p

"Четыре дня" Всеволода Гаршина.

"Солнце взошло. Его огромный диск, весь пересечённый и разделённый чёрными ветвями кустов, красен, как кровь. Сегодня будет, кажется, жарко. Мой сосед — что станется с тобой? Ты и теперь ужасен.
Да, он был ужасен. Его волосы начали выпадать. Его кожа, чёрная от природы, побледнела и пожелтела; раздутое лицо натянуло её до того, что она лопнула за ухом. Там копошились черви. Ноги, затянутые в штиблеты, раздулись, и между крючками штиблет вылезли огромные пузыри. И весь он раздулся горою. Что сделает с ним солнце сегодня?
Лежать так близко к нему невыносимо. Я должен отползти во что бы то ни стало. Но смогу ли я? Я ещё могу поднять руку, открыть фляжку, напиться; но — передвинуть своё тяжёлое, неподвижное тело? Всё-таки буду двигаться, хоть понемногу, хоть на полшага в час".

Случай Всеволода Гаршина — случай феноменального писательского успеха, когда уже дебют двадцатидвухлетнего автора ("Четыре дня", журнал "Отечественные записки", 1877) был отмечен знаковыми персонами литературного мира той эпохи.
В основу "Четырёх дней" легли собственные впечатления о русско-турецкой войне, в которой Гаршин участвовал добровольцем и получил во время походов ранение.
Солдат Иванов в одном из боёв убивает штыком неприятеля, но сам падает в кусты боярышника, сражённый залпами вражеского оружия.
Четыре дня он лежит рядом с разлагающимся на солнце трупом, мучаясь от боли, от смрада, от душевных терзаний. Он убил человека, который, в сущности, случайно оказался на войне. В других условиях, они, быть может, мирно беседовали друг с другом, не испытывая друг к другу негативного отношения.
Находясь на краю гибели, он размышляет о бессмысленности всех этих военных действий и убийств...
Гаршин покончил с собой 19 марта 1888 года (через 10 лет после писательского дебюта), бросившись в пролёт лестницы; он умирал пять дней после рокового падения. Смерть его произвела шоковое воздействие на его читателей. Слава Гаршина возрастала с каждой публикацией, у него были большие творческие планы. Иван Бунин высказывался, что Гаршин написал бы много прекрасных вещей, если бы не преждевременная смерть (в 33 года).
Его невротическая внешность, между прочим, послужила образом царевичу — сын Ивана Грозного на известной картине Ильи Репина.
Текст Гаршина отличается особенной остротой, лишённой всяческой манерности, свойственной, к примеру, другому невротику-писателю Леониду Андрееву.
Каждый прожитый день причинял Гаршину невыразимую муку. Однажды он не выдержал...
Зияющий пролёт лестницы, куда упал Всеволод Гаршин, — кошмарное видение, преследовавшее позднее многих русских писателей.
p

"Король, дама, валет" Владимира Набокова

"В коридоре он остановился, поражённый неприятной мыслью: нужно было проститься с хозяином. Он опустил на пол чемоданы и, торопясь, постучался. Никакого ответа. Он толкнул дверь и вошёл. Посреди комнаты, к нему спиной, на обычном своём месте, сидела старушка, лица которой не видал никогда. "Я уезжаю, я хотел проститься", — сказал он, подойдя к креслу. Вдруг он замер и, как смерть, побледнел. Никакой старушки не было: просто — седой паричок, надетый на палку, вязаный платок. Он с дрожью сбил всю эту махину на пол. Запорхала серая пыль. Из-за ширмы вышел старичок-хозяин. Он был совершенно голый и держал в руке бумажный веер. "Вы уже не существуете", — сказал он сухо и указал веером на дверь. Франц молча вышел. На лестнице у него закружилась голова, и он постоял некоторое время, опустив чемодан на ступень, вцепившись в перила. Наконец, дом раскрылся, выпустил его и стянулся опять".

Я не вижу принципиальной разницы между русским писателем Владимиром Набоковым и Владимиром Набоковым, который писатель американский.
Набоков себя считал американским писателем. Так оно и есть, если начать искать в русской литературе место этому модернисту, то рядом с ним кто будет стоять? В сущности, и поставить некого из русских писателей той эпохи — слишком дидактична их проза, насыщена до опьянения моралином, слишком фантасмагорична в плане изображения действительности.
А то, что было характерно для Набокова-русского, то же самое сквозит в Набокове-американце. "Король, дама и валет" (июль 1927 — июнь 1928) имеет ту же стилистику, что и романы, написанные Набоковым на английском языке после того, как он покинул Европу. Важен же, собственно, язык самого Набокова, его ум, его способность оживить действие на бумаге (ах, анахронизм!).
Набоков синематографичен: то, что он описывает, читатель способен увидеть в живых красках.
"Король, дама, валет" — в некотором смысле это пародия на "триллер": жена коммерсанта, симпатичная, сексуальная женщина, внешне холодная, заводит юного любовника, племянник мужа, переехавший из провинциального городка в Берлин и получивший место в дядиной фирме, позднее они планируют убить коммерсанта, присвоить его деньги и жить вместе долго и счастливо...
Но читается произведение как "роман абсурда". Более того, автор недвусмысленно намекает, что вся наша жизнь — это комедия абсурда. Совершенно непредсказуемая чёрная комедия абсурда.
p

"Шоссе в никуда" Дэвида Линча

Владимир Набоков в романе "Король, дама, валет" упоминает сновидческий феномен: человек во сне, пока ещё не осознавая, что он во сне, вдруг в порядке обычных вещей натыкается на что-то, что вызывает в нём ужас, он пытается проснуться, поняв, что это кошмар, но проснуться не может. Он в аду, в герметическим мире, откуда нет выхода, куда бы он не бежал.
Собственно, "Шоссе в никуда" — одна из вариаций на эту тему.
Саксофонист не понимает, что с ним происходит: кто-то подбрасывает ему VHS-кассеты с записью его дома, потом — с записью спящих, он и жена, потом — о, ужас! — запись, где он сидит с выпотрошенной женой.
Что происходит?
Музыкант не спит несколько дней, его арестовывают и обвиняют в убийстве жены, у него невыносимо болит голова, приговоренный к смертной казни в один из дней (после посещения тюремного врача и приёма снотворного) исчезает из камеры — вместо него оказывается молодой автомеханик, ничем не связанный с персоной саксофониста.
Автомеханика выпускают на свободу, но за ним устанавливают слежку...
Кинокритики голову сломали, интерпретируя фильм Дэвида Линча (—
а каково было актёрам, игравшим в "Шоссе", например, Патриции Аркет! —).
Но разгадка, по-видимому, кроется как раз в феномене, который я описал выше.
Здесь на ум приходит фильм Лайна "Лестница Якоба", тоже вызвавший поток недоумения. Я даже думаю, что этот фильм в какой-то мере оказал влияние на Линча, когда он собрался снимать свою картину на эту тему.
Фильм Дэвида Линча о сложной структуре человеческого сознания. Сталкиваясь с некой неразрешимой проблемой, подсознание человека предлагает "ключ для дешифровки". Например, человек видит сон, в ярких и жутких образах раскрывающий суть его проблемы. Или же человек видит галлюцинацию. Или же сталкивается с историей другого человека, которая является иллюстрацией, объясняющей его проблему.
"Шоссе в никуда" как раз чётко разделён на две части (третья часть — фактически ЭПИЛОГ: ты в аду, тебе не убежать): первая часть — основной сюжет, другая — сюжет, объясняющий начало истории.
Дэвид Линч мог бы присовокупить к рассказу о саксофонисте и другой "поясняющий сюжет", и четвёртый, и пятый, но, по понятным причинам, в этом фильме он это не делает. Зато повторяет аналогичную историю в "Малхолланд-драйв".
Отличная картина, огромное наслаждение для синемафилов.
p

Бал чудовищ.

Олег Сенцов отказался от еды, он голодает с 14 мая, вчера его двоюродная сестра сообщила, что он очень плохо себя чувствует.
Человек не ест 3 месяца.
Он требует у бандитов, чтобы они отпустили всех заложников на свободу.
Бандиты глумливо улыбаются...
Это на фоне другой позорной истории с девочками, которых бросили за решётку непонятно за что (Аня Павликова и Маша Дубовик). Когда пытают взрослых мужчин — уже возмутительно, 21 век как ни как на дворе, палачи, казалось бы, это давно анахронизм, но нет... В России возможно всё: новости из России — это всё равно что смотреть жуткий фильм в жанре антиутопии. Теперь на глазах всего мира — не в первый раз! — мучают девочек. Какой позор! Нет слов для негодования! "Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью!"
Надо быть совсем уж кретином, чтобы не видеть явных вещей: что Сенцов ни какой не террорист, что девочки ни какие не экстремистки.
Надо быть совершенно идиотом, чтобы не понимать, что мерзавцы, мучающие Сенцова, девочек и других ни в чём не повинных людей, это настоящие преступники.
Мы отлично знаем, кто главный преступник в этом деле.
Кто самый главный среди этих антропоморфных КРЫС.
Ежедневно со сладкими улыбочками проститутки обоих полов на тв ведут "политические ток-шоу", за которые хочется провалиться сквозь землю от стыда.
Как они общаются между собой?
Они что, реально верят в эту чушь, которую несут миллионам оболваненных зрителей?
Всё бы ничего, но они являются свидетелями преступлений. Они скрывают факт совершения преступлений. А это, говоря юридическим языком, нужно так же квалифицировать как преступление.
Здесь, если в будущем дойдёт до судебных процессов, не отмажешься, мол, мы ничего доподлинно не знали.
Всё знали, всё понимали... Но работали пропагандистами, ничем не отличаясь от пропагандистов Гитлера и Сталина...
Мы живём, ежедневно видя, что совершаются преступления.
Но ничего не можем сделать.
Просто поразительно!
Пишем какие-то петиции, просьбы, письма...
Но к кому мы обращаемся?
Мы же апеллируем к бандитам! Они смеются над нами, над нашими письмами и призывами к милости.
Мы для них единицы из множества и каждый из нас может оказаться завтра на месте Сенцова и девочек.
Эти подонки смеют что-либо говорить своими смрадными устами о великой русской культуре, о истории...
Но читали ли они Льва Толстого?
Не про этих ли чудовищ Толстой писал в знаменитом рассказе "После бала"?
p

362

Вечером позавчера шёл от вишенника, что в конце сада, и вдруг от старой бани, оставленной в саду в качестве сарайчика для садовых инструментов и прочего, взлетела большая птица.
Полетела к дому, сделав полукруг, скрылась за крышами.
Ястреб-тетеревятник.
В когтях что-то было. Но хищник уронил это что-то...
Я шёл по дорожке, увидел пук сухих прутьев (вишнёвые ветки), между ними небольшая птичья косточка в крови, чёрные перья.
Оказалось, ястреб поймал ворону и ел свою жертву, скрываясь среди рубленых мною сучьев. Перья, ещё несколько косточек лежали на дровах...
Как стемнело, в саду сильно запахло молодым дубом, грибами, дождём — лесной, тёплый запах, от которого замирает сердце в каком-то счастье мгновения.
Во дворе ёж спрятался за высокой миской с водой, пыхтит сердито — не успел убежать.
Через некоторое время полил дождь.
Дождь орошал и вчера сад, но ненадолго.
Снова ночь, непривычная тишина, без сухого треска насекомых.
Летние, милые звёзды в чёрной бархатной тьме.